Егорка · Датский

Ответ: «Избитая фраза, что "немцы - народ дисциплинированный", и после того, как им был отдан приказ о капитуляции, они сложили оружие и организованно, в батальонных колоннах, под командой своих офицеров, "как миленькие" шли в плен.

Конечно, были исключения, и "верфольф" после мая сорок пятого года постреливал в наших краях, но, в основном, бывшие вояки вермахта сразу смирились с судьбой и своим поражением. Запомнилось, как два наши офицера рассказывали, что видели как по Данцигу проходила колонна пленных и немецкие женщины, стоя на тротуарах, приветствовали их радостными криками. Офицеры удивились, чего они так веселятся, и спросили у одной из женщин: "Почему вы так радуетесь?", на что услышали: "Подождите, пройдет еще двадцать лет и Германия себя покажет!"...

А каким было наше отношение к сдающимся?

В сорок пятом никто пленных уже не трогал. Если на Нареве, мне пришлось своими глазами увидеть, как наш Т-34 врезается на полной скорости в марширующую колонну пленных и давит всех без жалости, то в сорок пятом, мы пленных не убивали.

Только поляки из Войска Польского продолжали бесчинствовать без разбора.

И когда, в том же Данциге, поляки, ни с кем не церемонились, пленных расстреливали и на наших глазах выбрасывали гражданских немцев из окон с верхних этажей зданий, мы сразу заступались, а поляки с возмущением кричали нам в ответ: "Кого вы жалеете!? Они же вашу страну всю разрушили!", а мы им говорили, что мы ведь не фашисты и нельзя уподобляться зверям...

Весной сорок пятого происходили непривычные для нас события.

На дороге стоит баррикада, листы шифера сложены на высоту три метра, оборону держит "фольксштурм". Земля по обе стороны дороги затоплена водой. Наш офицер, кажется это был Титов, пошел парламентером к баррикаде и привел с собой 28 немецких мальчишек с оружием, все с 1929 года рождения, среди них несколько раненых.

Молодые пацаны, все как один стрижены под полубокс. Пришел начштаба Барановский, посмотрел на них. Приказал забрать у немцев оружие и распустить всех по домам, что и было сделано... Или стоит перед нами большой амбар, а в нем засели "власовцы", отстреливаются до последнего патрона. Какие тут могли быть разговоры с ними. Уничтожили всех до единого, в плен их никто брать не собирался.

Но, даже сейчас, вспоминая тысячные колонны бредущих в плен, мне трудно сказать, что немцы были морально сломленны и утратили в конце войны боевой дух.

Это на Западном Фронте они фактически с февраля сорок пятого прекратили оказывать настоящее сопротивление войскам союзников, а с нами дрались до последнего.

Там же, под Данцигом, из окруженной группировки перебежал немец и стал утверждать, что он яляется делегатом от роты, которая изъявила желание в полном составе сдаться в плен. Но немцы хотят гарантий, что их не тронут, и просят в качестве гаранта и проводника, чтобы мы дали им кого-нибудь из наших разведчиков, который вместе с парламентером приведет эту роту в плен. Я присутствовал при допросе немца, потом поехал по своим делам в тыл УРа, но на душе было неспокойно, чувствовал, что "фриц" что-то утаивает. Я нашел ближайший полевой телефон, меня соединили со штабом батальона, с Барановским, и я сразу высказал ему свои сомнения в искренности перебежчика. Барановский сказал, что думает также, как и я. Через два дня , ночью, батальон немцев, свыше 500 человек, пошли на прорыв к морю, где с берега их должны были снять корабли. Но ОПАБ встретил атакующих стеной огня, и в живых осталось только двенадцать немцев, которых мы взяли в плен. И как нам позже передали из штаба укрепрайона, что на допросе пленные немцы сразу "раскололись", рассказали, что вся история "с перебежчиком" была задумана только с одной целью - если мы дадим разведчика для сопровождения "парламентера", то они собирались выпотрошить из него информацию о нашей линии обороны и пойти на прорыв по наиболее подходящему приемлемому маршруту. А когда у них не получилось "добыть языка", то немцы просто пошли напролом...»